русский     english

поиск по сайту:  
Сегодня 19 января 2018 г. пятница
Написать письмоКарта сайтаНа главную
О нас Фотогалерея Обратная связь Контакты
 


belarus

vietnam

moldova

Архив изданий | Нижегородская деловая газета | "Нижегородская деловая газета" № 2(85) от 28.02.2009 г. | Возвращение |


Возвращение

14.7Kb

Андрей Турлапов – физик. Он еще молод, и узловых точек на линии его жизни относительно немного. В 92­м закончил школу № 40 в Нижнем Новгороде. После школы поступил в Высшую школу общей и прикладной физики ННГУ. Окончив ее, уехал в США. Защитил диссертацию в университете Нью­Йорка. Работал в Северной Каролине в лаборатории Джона Томаса (университет Дюка). Сделал ряд открытий, обеспечивших ему отличную репутацию в международном научном сообществе. Два года назад Андрей Турлапов вернулся в Нижний Новгород. Сейчас ему 34. Он ведущий научный сотрудник Института прикладной физики Российской академии наук, лауреат конкурса «Выдающиеся ученые. Кандидаты и доктора наук РАН».

– Давайте уточним исходные обстоятельства. Почему вы уехали?
– В Америку я поехал, чтобы сначала учиться, а потом работать. Это типичный путь для физика, потому что физику нужно очень много учиться. Одного высшего образования, даже полученного в очень хорошем вузе, недостаточно. Поэтому физики всего мира сначала учатся в университете, а потом уезжают в какой­то другой город (лучше даже в другой стране) и поступают в аспирантуру. Ученый, который набирался опыта в разных местах, ценится гораздо больше. Из России после университета многие физики уезжают в Европу или в Штаты, из Европы очень часто уезжают в Америку.
– Вы, как я понимаю, пробыли в США длительное время. Но все­таки вернулись. Почему?
– Я действительно был в Америке достаточно долго. Аспирантура в США самая длинная в мире – пять лет. Физика – сложная наука. Проучиться в аспирантуре и защитить кандидатскую диссертацию – этого тоже мало. Чтобы стать квалифицированным специалистом и вести самостоятельные исследования, нужно поучиться еще. Поехать в какую­нибудь известную лабораторию, поработать там. После этого, если человек смог опубликовать хорошие работы, что­то открыть, считается, он может получить собственную лабораторию и вести исследования самостоятельно. Настало время, когда вопрос об открытии собственной лаборатории встал и передо мной. В этот момент директор ИПФ РАН А.Г. Литвак предложил мне открыть лабораторию в Нижнем Новгороде. В Америке для старта ученым дают обычно полмиллиона долларов. Институт дал мне примерно вдвое больше. И я создал лабораторию здесь.
– Почему именно на Ваш проект Институт прикладной физики истратил более миллиона долларов?
– Я занимаюсь лазерным охлаждением вещества до температур, близких к абсолютному нолю (­273 градуса Цельсия). Лазерное охлаждение может стать основой нескольких ключевых технологий. Во­первых, уже сейчас ультрахолодный атомный газ является рабочим веществом самых точных часов. Такие часы нужны для систем глобального позиционирования (ГЛОНАС и GPS) и увеличения быстродействия компьютерных сетей. Кроме того, возможно, будет создана новая технология дистанционного поиска полезных ископаемых. И самое интересное – при сверхнизких температурах у вещества появляются новые свойства, например, сверхтекучесть, которые мы хотим изучить. Это направление новое для нашей страны, хотя в ИПФ ведутся исследования в близких областях. Ещё только завершается создание лаборатории, а к нам уже приехали на стажировку из другого института, чтобы научиться и открыть похожую лабораторию там. Научное направление достаточно сложное и затратное, однако, у института есть ресурсы и навыки для его развития.
– Оценивая нынешнее состояние отечественной науки, что Вы отметили бы в первую очередь?
– То, что наша фундаментальная наука развивается достаточно успешно, но во многом потеряна прикладная наука. Между тем, существование прикладной науки – важный критерий полезности или бесполезности фундаментальных знаний.
– Что же такого случилось с прикладной наукой? Какие обстоятельства привели к ее угасанию?
– Прикладная наука исчезла, потому что исчез ее потребитель. Разрушены многие отрасли производства, которые потребляли научные результаты. Их восстановление – огромный и дорогостоящий процесс. Чтобы возродить прикладную науку, нужно возродить производство. А фундаментальная наука существует и успешно развивается. Остались люди, которым интересно работать. Есть возможность сравнивать полученные научные результаты с результатами западных коллег. Хочется сделать лучше, чем у них.
– Количество научных открытий, сделанных нашими учеными в советский и постсоветский период, заметно отличается?
– Открытий и результатов российской науки, по сравнению с советским периодом, стало, безусловно, меньше. К сожалению.
– А вузовская наука?
– В Америке наука и развивается в первую очередь в вузах. Отдельные институты крайне немногочисленны. У нас другой путь. Вузы занимаются в основном образованием, а наукой – специально созданные институты. Эта модель ничем не хуже западной. Хотя, может быть, полезно было бы, чтобы науки в вузах было больше, и студенты имели к ней более непосредственное отношение. Но эти вопросы решаются. Например, наш институт тесно связан с Нижегородским университетом.
– Учебная нагрузка профессора в американском университете так же велика, как в нашем? – В хороших университетах США профессор, как правило, преподает один курс в семестр. Основное время он может посвящать научной работе. Вообще, вузовская система устроена в Соединенных Штатах по­другому. Профессор в Америке существует в первую очередь для научной работы, преподавание для него вторично. У нас вузовский профессор – это в первую очередь преподаватель. При такой преподавательской нагрузке, какую должны выполнять наши профессора, им, конечно, тяжело заниматься наукой.
– Вы сказали, в отечественной науке уменьшилось количество открытий. Почему?
– Во­первых, существует проблема кадров. Известные советские и российские ученые сейчас успешно трудятся за рубежом, возглавляют хорошие лаборатории и сильные научные коллективы. Во­вторых, теоретические результаты у нас по­прежнему появляются интересные, но дальше дело не идет. Для того, чтобы получать экспериментальные результаты – наблюдать какие­то новые явления, создавать новые формы вещества – нужно дорогостоящее оборудование. А оно в течение длительного времени не покупалось. – Вы вернулись. Почему не возвращаются другие?
– Не многие получают предложения, подобные тому, какое сделали мне. Это раз. Во­вторых, на Западе действительно больше платят. В­третьих, важно, чтобы в том месте, где вы работаете, шла кипучая научная деятельность. Чтобы постоянно был обмен идеями, чтобы было, что обсуждать, чтобы вокруг были интересные люди. А сейчас во многих институтах интересных людей стало гораздо меньше, коллективы уменьшились. Количество известных ученых сократилось. Нет притока молодежи.
– Почему?
– Чтобы привлекать новых сотрудников, нужно предпринимать очень большие усилия. Нужно заинтересовывать их идеями, обеспечивать их материально. На протяжении последних 15 лет наш институт прилагал для решения этих двух вопросов гигантские усилия. Не всем институтам, возможно, такие усилия удались.
– Может быть, проблема еще и в том, что профессия ученого перестала быть престижной? – Если говорить о советском обществе, социальное положение ученого в нем было очень высоким – гораздо выше, чем на Западе. Сейчас престижность научной работы в России понизилась, сдвинувшись в «западную сторону». Но знаете… Работать там, где платят больше денег, или там, где тебе хочется, – это выбор самого человека. Если хочешь заниматься тем, что считаешь нужным, ты должен находить собственную мотивацию, а не двигаться исключительно в направлении денег.
На Западе, кстати, распространена пословица: «Чем больше вы учитесь, тем меньше зарабатываете».
– Это значит, что ученые принципиально не могут «делать деньги» – и у нас, и у них?
– В нашей стране – сложно сказать. Я не видел примеров, как с помощью науки у нас делаются деньги. А в Америке существует так называемая Силиконовая долина – место в Калифорнии, где огромное количество фирм конвертирует науку в деньги. – Что значит «конвертируют»?
– Вы, будучи, например, аспирантом в каком­нибудь университете, придумываете новый лазер. Потом вместо того, чтобы публиковать информацию об этом новом лазере в нучном журнале, вы этот лазер патентуете. Потом открываете свой небольшой заводик, где производите такие лазеры. И делаете деньги.
– А разве нельзя сначала опубликовать открытие, потом запатентовать его, потом нанять управляющего своим заводиком, получать от заводика деньги, а самому заниматься наукой? – То, что опубликовано, не может быть запатентовано. Это универсальный международный принцип. Если вы опубликовали результаты открытия, вы поделились знаниями со всем миром. Вы можете делать на этих знаниях деньги, но и все другие имеют такое же право. Интеллектуальной собственностью это ваше открытие не становится.
– Если бы остались в Америке, Вы соблазнились бы искушением заводика и хороших денег?
– Скорее всего, нет. Представляете, вы сделали открытие, а потом вместо того, чтобы делать новые открытия, всю жизнь по чуть­чуть улучшаете лазер, который придумали. Это слишком скучно.
– Анализируя картину в целом, какие страны сейчас могут быть определены как научные лидеры?
– Стратегически, я считаю, в научном плане лидер один – Америка. В Европе существует та же проблема утечки мозгов, что и у нас. Лучшие европейские ученые едут работать в Америку. Им предлагают хорошие условия для возвращения в Европу. Но они отказываются. Потому что в Америке лучше, чем в Европе.
– Чем?
– Во­первых, в Америке ученым платят хотя и не так много, как банкирам, но и не так уж мало. Во вторых, в США большая свобода в выборе направления исследования. В­третьих, как мне говорили европейские коллеги (сам я не работал в Европе), в странах Европы все очень забюрократизировано. Особенно в плане подбора кадров. Ты не волен нанять, кого хочешь, и уволить плохо работающего человека тоже невозможно.
– Что, по­вашему, будет дальше с отечественной наукой?
– Есть основания для оптимизма и для пессимизма.
– Давайте по очереди, пожалуйста…
– Причина для пессимизма – частичная потеря научных кадров.
– Вот именно. Что бы ни делалось, ученые уезжали и продолжают уезжать…
– Вы драматизируете. Мир сейчас достаточно открытый. Для физика переехать в институт на другом континенте – это все равно как для человека, который работал в булочной на одной улице, перейти в булочную на соседнюю улицу.
– Вы не назвали основания для оптимистического прогноза.
– Их несколько. Во­первых, государство пытается переломить ситуацию и снова повысить уровень отечественной науки. А во­вторых, нет сомнений: государство понимает необходимость науки. И фундаментальной, и прикладной. Есть явные признаки улучшения ситуации. За последние два года сделаны существенные вливания в российскую науку. Реализуется обширная программа по нанотехнологиям, воплощается в жизнь национальный проект «Образование»...
– Деньги­то выделяются, но результат в масштабах страны что­то не очень заметен.
– Вопрос о результате – это вопрос к тем, кто получает деньги по этим программам и тратит их. В нашем институте, как видите, деньги потрачены – и вот он результат: новая работающая лаборатория. Половина денег на нее выделена из национального проекта «Образование». Другие результаты потраченных денег – тоже вот они, перед глазами. Вот обучаются студенты. Вот квалифицированные кадры, которые не исчезают непонятно куда. Вложения оправдываются.
– Спасибо за беседу. Желаем Вам и российской науке новых открытий.
Вера Романова

 
Купить брендовые мужские футболки великан оптом http://www.maxi-tex.ru.
Перекатка пожарных рукавов с выездом на объект. Быстро и качественно
rgc-trade.com
Пожарный резервуар стеклопластиковый от производителя. Звоните
нефть-рус.рф
Цены на комплектующие на Украине
mac-phone.ru

6.9Kb

a4

25.6Kb

Дизайн и хостинг Р52.РУ
Copyright © «Курьер-Медиа» 2018

Rambler's Top100